Умирание - можно ли умереть достойно

Автор статьи: 
Дарья Шаталова
Как умирают пожилые люди

Эта статья является переводом. Автор статьи - американский врач.

Людям все больше хочется контролировать свой уход из жизни и, умирая, сохранять достоинство. Однако в своей книге «Как мы умираем» доктор Шервин Б. Нулэнд утверждает, что умирать с достоинством невозможно, так как сама природа умирания является процессом физического и психологического разложения, а это убивает достоинство. По мнению Нулэнда, лучше позабыть о классическом изображении процесса умирания с сохранением достоинства.

Как помочь близкому человеку умереть достойно

По словам Нулэнда, смерть лишена достоинства, потому что умирание отвратительно и безобразно, его не следует приукрашивать. Перед медициной стоит задача улучшать качество жизни пожилых людей, а не продлевать смертельные болезни. Поскольку смерть лишена достоинства, то общественность следует готовить к пониманию этого и лучше информировать.

Трудно что-либо добавить к тому, как Нулэнд описывает самые жуткие мучения, сопровождающие уход человека из жизни. По мнению этого автора, единственная возможность получить приличную смерть предоставляется лишь загодя до умирания: «Достоинство, которое мы хотим иметь, умирая, следует искать в достоинстве, с которым мы прожили жизнь».

В определенном смысле утверждение Нулэнда является гуманистическим, биологически оправданным философским положением. Жизнь и смерть взаимосвязаны, объясняет он, и необходимо очищать человеческий род от тех его представителей, которые обременены биологически неизбежным возрастным дряхлением. Незаменимых не бывает, нас нужно заменять. «Лучше знать, что такое умирание, — пишет Нулэнд. — Мы будем лучше подготовлены к остановкам на нашем пути и просить об освобождении или, возможно, начнем думать, не положить ли конец».

Однако мой профессиональный опыт показал, что осведомленность об ужасных подробностях процесса умирания не готовит человека к хладнокровной встрече со смертью, хотя может снизить ожидания пациента и вероятность того, что он станет обвинять врача в неспособности сотворить чудо. Кроме того, даже когда пациент хорошо осведомлен о смерти, не ему приходится решать, как именно умирать. По словам эстрадной певицы Джоун Биз, «вам не дано выбирать, как умирать или когда. Вы можете решать только, как вам жить». Современная медицина дает шаблон процесса умирания, по которому врачи создают поле битвы для непрекращающейся борьбы против смерти.

Я думаю, что подход врачей к акту смерти запятнал медицинскую профессию. Разворачивается огромная аппаратура, чтобы служить смерти вместо жизни. Биотехнология диктует правила пути и определяет то, что необходимо, а врач следует этим абсурдным правилам вместо того, чтобы использовать свои усилия на благо больного. Примером безумия такого подхода является смерть моей матери.

Смерть матери

Матери было 96 лет. Она оставалась в здравом уме и накопила массу воспоминаний, но ее пугало явное физическое одряхление. Она любила книги, и чтение было ее главной радостью. Поэтому она с трудом переносила потерю зрения. Слух также ухудшился, но она стеснялась носить слуховой аппарат. Когда я ее обследовал, то она ощущала боль во всех суставах. Она стеснялась уменьшения роста, морщин, вставных зубов, поредевших волос и прочих немощей. Несмотря на это она радовалась, когда ей говорили комплименты о моложавости или когда люди думали, что ей нет еще восьмидесяти и уж, конечно, не может быть более девяноста.

Смерть близкого

Она свободно говорила на пяти языках и придерживалась либеральных взглядов. Ей импонировали агностические философские тенденции, но она дорожила религиозными традициями и ритуалами и до конца сохраняла приверженность еврейской культуре. На своей прежней родине она росла в бедности, ее жизнь была полна лишений, и она стала человеком с сильным характером, без иллюзий о благах полной жизни. Она любила компании, сияла, когда приходили гости, особенно внуки. Каждую неделю она старалась позвонить своим тринадцати внукам и правнукам, а мы с женой Луизой посещали ее ежедневно и даже чаще. И все равно она постоянно жаловалась, что редко видит свою семью. Она сохраняла свой статус общей матери и ступицы семейного колеса, и ее долголетие в значительной степени подпитывалось любовью обожающей ее семьи. Она была полна решимости продолжать жить до тех пор, пока не опубликует свою биографию, что и сделала.

По мере того как состояние матери ухудшалось, мы надеялись, что она согласится жить с нами, но она непреклонно возражала, так как никоим образом не хотела обременять своих детей. Но когда спрашивали, что ее больше всего волнует, она признавалась: одиночество, которое усиливалось с потерей зрения и слуха. Все ее близкие друзья умерли, она осталась одна. Римский философ Луций Сенека замечал: «Смерть иногда является наказанием, часто подарком, а для большинства — услугой». Она считала бесполезным простое выживание. Она жаждала смерти и боялась умирания, а не смерти.

За тридцать лет до этого у нее был сильный сердечный приступ, но потом она полностью поправилась. Последние пять лет она страдала стенокардией, которую смягчал прием нитроглицерина. С одной стороны, поддержку матери оказывала семья, а с другой — ее долголетию в немалой мере способствовало огромное внимание сочувствующих ей компетентных врачей. Это были в основном геронтологи, получившие основательную подготовку в научном плане, компетентные гуманисты в своей профессии. Они заходили к ней так часто, как будто это была их мать. При этом они ни разу не предлагали ей госпитализацию, даже когда у нее случился сердечный приступ — главным образом потому, что знали: она откажется.

В последние два месяца она сильно ослабела, и я понял, что она долго не проживет. Главной проблемой была трудноизлечимая аритмия. Пульс не снижался ниже отметки 120 ударов в минуту, а терапия не помогала.

Полностью осознавая, что конец близок, она ночью ложилась спать, надеясь, что не проснется утром. Но если случались праздничные дни, как, например, ее девяносто шестой день рождения, она шутила, что удивит всех и будет отмечать свой столетний юбилей. Все чаще она говорила, что ей пора покинуть этот мир, хотя жаль, что она не узнает, что произойдет после ее смерти, особенно в жизни семьи.

В последние несколько недель стало ясно, что конец неизбежен. Диуретические средства не уменьшали застоя крови в легких, и каждый вдох давался с трудом. Ингаляция кислорода давала передышку при нехватке воздуха, сознание оставалось ясным, но когда ей становилось лучше, она с возрастающим нетерпением ждала конца мучениям. В свой последний день мама неожиданно проснулась в три часа ночи и попросила медсестру, которая постоянно находилась в ее квартире, помочь ей принять душ. Когда, спустя несколько часов, прибыли мы с женой, она была полностью одета, волосы уложены, небольшое количество косметики освежало ее все еще привлекательное лицо. Она периодически теряла сознание. Мы попросили медсестру не вызывать «Скорую помощь». Около полудня мы с женой вышли пообедать. Нас не было около сорока пяти минут. Когда мы возвратились в квартиру, то увидели около дома карету «Скорой помощи». Мы помчались в панике и услышали шум голосов и крики в маминой маленькой квартире. Картина, которую мы увидели, была чудовищной, отвратительной. Моя мать лежала на полу абсолютно голая; в рот была вставлена трахеальная трубка; подбородок был покрыт белой пенистой мокротой; вздутое окровавленное лицо влажно; обе руки, опухшие от внутривенных вливаний, раскинуты; цвет кожи приобрел смертельную восковую бледность. Здоровые, сильные мужчины сдавливали ей грудь и направляли дефибриллятор на уже остановившееся сердце. Это была сцена абсолютной непристойности, кошмар в стиле Кафки. Я закричал и пытался их оттолкнуть, но они вытолкнули меня из комнаты, игнорируя мои крики; «Это моя мать. Разве вы не видите, что она мертва? Я врач!» Я умолял, рыдая: «Я ее сын!»

Когда ко мне вернулось самообладание, я спросил, кто ответственный врач, и мне назвали имя доктора в одной из ведущих бостонских больниц. Я позвонил и представился. Врач принес свои извинения и сразу же прекратил ужасную пародию на «Скорую помощь».

В то утро дежурила новая медсестра, и когда она увидела, что больная умирает, то запаниковала и набрала номер 911, игнорировав нашу просьбу не звонить. Конечно, каждый член бригады «Скорой помощи» и дежурный врач пытались помочь и пришли бы в ужас, если б узнали, что похожи на бойцов штурмового отряда. И, тем не менее, роботизированная система, ведущая бессмысленную борьбу со смертью, помешала нашим согласованным планам дать матери возможность закончить свою полноценную жизнь по-человечески. Моя мать уже не испытывала боли, ее смерть наступила спокойно и достойно. Она была избавлена от страдании, но оскорбление нанесли живым людям.

Я вспоминаю конфронтацию с персоналом больницы, которая указывает на необходимость изменения подхода к умиранию.

Опыт умирания пациента

Господин И., семидесятичетырехлетний бизнесмен на пенсии, прибыл в больницу с сердечным приступом, который был уже шестым. За последний год он стал полным калекой, страдающим сердечной недостаточностью в результате гиперемии, и у него неоднократно случалась желудочковая тахикардия, угрожавшая жизни. В легких появились шумы, кровяное давление было трудно измерить. У него была огромного размера желудочковая аневризма, неподвижно выпяченная онемевшая сердечная мышца. Когда боль и волнение были приглушены с помощью морфина и кислорода, персона больницы начал мобилизацию всех технологических ресурсов. Монитор стал интонировать ритм стаккато, а кардиоскопы осветились неоновыми электросигналами. Респиратор и интубатор были наготове, подкатили дефибриллятор. Палата была заполнена оборудованием и обслуживающими лицами, а для членов семьи осталось мало места. Царило возбуждение, необходимое для решения медицинской проблемы, но при этом отсутствовало уважение к завершению человеческой жизни.

Его жена, госпожа И., умоляла нас сделать все возможное, чтобы спасти его, и ее старший сын, мужчина лет сорока, тщетно пытался ее успокоить. Я отвел сына в сторону и объяснил ему свое заключение: мы не можем продлить жизнь его отца, но можем продлить процесс умирания. Сын внимательно слушал, а потом сказал: «Делайте то, что сделали бы для своего отца в подобных обстоятельствах».

«А что скажет ваша мама?» — спросил я.

«Она прислушается к здравому смыслу и поступит так, как лучше для отца».

Я дал распоряжение персоналу оставить господину И. только кислород и морфин, а также все, что необходимо для ощущения комфорта. Все другие процедуры были отменены. Палату быстро освободили. Наступила жуткая тишина. Неожиданно исчезли напряженное состояние и возбуждение. Жена и сын получили возможность тихо сидеть у постели и дежурить. Никто не входил в палату — ни медсестра, ни врач; пациента как будто поместили в изолятор. Я думал с грустью, каким же одиноким является человек при окончании своего жизненного пути, если он оказывается в больнице. Я присел у его кровати и взял его руку. Он был в сознании и понимал, что происходит. Мы говорили о разных мелочах и вспоминали наше многолетнее общение. Я почувствовал угрызения совести, когда он заметил: «Когда человек умирает, то получает преимущество. Я теперь могу много времени проводить со своим доктором». Он заснул и через час тихо скончался.

Сразу же после этого я собрал весь медицинский персонал больницы и спросил, почему никто не позаботился о комфортной обстановке для умирающего человека: «Если бы мы приняли решение о баллонировании и введении катетера, или бы вызвали бригаду шоковой реанимации, или бы считали его кандидатом для операции искусственного кровообращения — «байпас», то вы все прыгали бы около его кровати». Десять человек, молодые врачи и медсестры, стояли, понурив головы, ощущая вину. Я продолжал говорить речитативом, как пастырь в церковной тишине, о том, что жизнь теряет смысл, если люди избегают понимания неумолимости смерти. Те, кто сделал своей профессией исцеление, должны относиться к смерти как к окончанию жизненного пути человека, иначе наша превозносимая гуманистическая миссия становится пародией. Из-за того, что мы считаем смерть провалом в нашей работе, мы постоянно атакуем тех пациентов, которым надо позволить спокойно умереть.

Мы ставим технологию между собой и пациентами, чтобы уберечь самих себя от боли при мысли о собственной смертности. Я говорил не злобно, почти умоляя. Через несколько недель я получил от вдовы господина И. письмо с большой благодарностью моему персоналу и мне за то, что ее умирающему мужу создали условия, позволившие сохранить достоинство. Смерть с достоинством явилась заслуженной развязкой его полноценной жизни.

Медицина запрограммирована так, чтобы сопротивляться смерти. Постижимо ли то, что нас можно перепрограммировать? Я считаю, что процесс умирания может быть облагорожен, а страдания умирающего смягчены.

Мой оптимизм происходит от ряда «хороших смертей», свидетелем которых я был.

Советы недели:





С этой статьей еще читают

Комментарии

Влад
Я устал от одиночества.. Жизнь просто невыносима . Помогите умереть
Валерий
Умирать одному страшно, но если у вас есть семья, то они могут остаться с вами до самого конца. Наверняка есть те, кому Вы нужны.

Добавить комментарий

elena-canton.jpg

Сейчас комментируют

Лилия
А вот интересно: если боль с позвоночником не связана, от обезболивающ Ноющая боль в пояснице у женщин: симптомы и основные причины
Иван
У нас в маленьком городе все на возраст вечно списывают, мол чего вы х Тромбоз нижних конечностей: признаки и способы лечения
Олег
Из-за диабета я не чувствовал сильной боли в желудке, вызванной язвой. Боли в животе при язве и гастрите: основные симптомы болезней
Олеся
Если честно, шокирована. После чудесного Золофта всё лицо покрылось г Золофт (Сертралин): побочные эффекты